И опять цитата: «Самогон – это то, что дают вместе с едой, правда, только мужчинам. Мутное в стакане, нехорошо пахнет. Несмотря на принадлежность к мужчинам – отказался. Гнали его из бурака – белой кормовой свёклы». И опять – мутное! Ну почему – мутное? Ну как так можно – мутное, да еще и нехорошо пахнет? Это не самогон, это херня!

Я мутный самогон видел только в кино и склоняюсь к мысли, что его «мутность» является скорее распространенным заблуждением столичных режиссеров на тему деревенской жизни, чем отражением грубой повседневности.

По опыту знаю - деревенский самогон может быть прекраснейшим продуктом, отличнейшим, мягчайшим напитком, намного лучше водки. Хорошо очищенный 50-градусный самогон, настоянный на апельсине, ягодах шиповника, кофейных зернах и некоторых травках стоит любой водки из категории «элитных». Такой самогон вызывает радость, не путая сознания. Он может быть выпит в любых количествах без ущерба для здоровья. После него не будет похмелья. В конце концов, в отличие от водки такой самогон просто вкусен и его можно пить без всякой закуски.

Ну не согласен я. Вот с этим местом не согласен: «Не поленитесь приобрести целую, а лучше две больших слабого посола селёдки, расстелите на столе газету (с ней потом легко убираются потроха вместе с запахом), снимите с селёдки шкурку (если селёдка хорошая – сходит как перчатка), отрежьте голову, выньте потроха, не вздумайте выбросить икру или молоки. Дальше мои вкусы и вкусы так называемого культурного человечества расходятся. Человечество рекомендует, разрезав селёдку вдоль, вынуть из неё косточки. Я же скажу – ни в коем случае. Вкус измученной чужими пальцами селёдки меняется не в лучшую сторону, структура тканей разрушается. (…) А плевать? Так что просто порежьте рыбу поперёк на кусочки по 1,5 – 2 сантиметра, уложите в селёдочницу, припорошите репчатым красным луком, полейте пахучим деревенским подсолнечным маслом, дайте постоять». При всем уважении к автору – не согласен.

Во-первых, селедку нужно уметь чистить. Никаких измучений пальцами! После отрезания у селедки головы берешь культурненько хребет у основания и «ловким движением руки» вынимаешь его вместе со всеми костями сразу! Два-три года тренировки – и навык придет!

Во-вторых, простите – ну оставил я кости в селедке, а гость – как хочет ее копает. Но это неудобно и портит весь кайф! Ведь гость желает и водочки из рюмочки тяпнуть, и вилочкой картошечки подцепить, и лука колечко поддеть; а руки безнадежно испачканы селедкой – ведь гость сам вынужден выковыривать кости! Сама селедка, безусловно, прелесть, но если ею пахнут руки… И никакие салфетки не помогут – и на стакашке будут отпечатки селедочных пальцев, что начисто ломает кайф, и на вилке, и все предметы, за которые в дальнейшем возьмется несчастный гость, также непременно будут пахнуть селедкой… а если гость не один?

В-третьих, а если среди гостей – дама? Что ж ей - тоже своими наманикюренными коготками выковыривать кости из селедки? А ведь некоторые дамы очень и очень могут и любят тяпнуть водку и лихо закусить селедочкой! Что ж я буду их дискриминировать?

Нет, нет и еще раз нет – только аккуратно почищенная, нарезанная ломтиками, посыпанная ажурными кольцами лука (посыпать селедку мелко нарубленным зеленым луком, имхо – мовежанр и моветон) и слегка сбрызнутая маслом селедка – достойное зрелище… Довольно совкового прошлого, когда селедка резалась ломтями на «профсоюзной тарелке» и каждый делал с этим блюдом что хотел, вытирая жирные пальцы о треники!
 

Ай-яй-яй, дорогие мои, просто ай-яй-яй. Просмотрел френд-ленту – ну хоть кто-нибудь, хоть где-нибудь, хоть добрым словом помянул нашего любимого, дорогого, несравненного, бесценного Пушкина! Придется, стало быть, мне.

Хаппи бездей.

Хаппи бездей ту ю, хаппи бездей ту ю,

Хаппи бездей, диа Пушкин,

Хаппи бездей ту ю!

Это ничего, что я так. Просто если бы солнце русской поэзии вдруг дожило бы (ну, как там писали газеты в 1937 году? – скорая помощь бы вовремя подоспела, переливание крови, тыры-пыры) до наших дней, думаю, родные и близкие его бы поздравили именно на аглицком. Французский нынче не котируется, увы.

Кстати сказать, может и не стоит так сильно переживать из-за засилья английской речи? Вот жил же Пушкин, когда иная барышня по-русски двух слов связать не могла, и ничего – не возмущался…

"...Ход разговора в своем роде детерминирован, но эти пружины скрыты от разговаривающих. Субъективно они совершают акт почти независимый от сопротивления объективного мира, тяготеющего над каждым поступком. Разговор - свободный эрзац подвластного закономерностям действия. Он смутный прототип искусства, тоже особая действительность, и человек сам создает и сам разрушает предметы, ее населяющие. Разговор - макет страстей и эмоций; любовь и тщеславие, надежда и злоба находят в нем призрачное осуществление. Разговор - исполнение желаний. В разговоре за чашкой чая или бокалом вина берутся неприступные барьеры, достигаются цели, которые в мире поступков стоят многих лет, неудач и усилий. Разговор - разрядка, и он же объективация вожделений, ценностей, идеалов, способностей и возможностей, познавательных, эстетических, волевых. Прежде всего, разговоры с ближним - сильнейшее средство самоутверждения, заявление о собственной ценности. Высказывание реализуется, получает социальное бытие - это один из основных законов поведения. В своем диалоге с ближним человек утверждает себя прямо и косвенно, лобовыми и обходными путями - от прямолинейного хвастовства и наивного разговора о себе и своих делах до тайного любования своими суждениями о науке, искусстве, политике, своим остроумием и красноречием, своей властью над вниманием слушателя. Самоутверждение скрылось в объективно интересном, ушло в информацию или в эстетически значимое. Иногда информация - только предлог, иногда самоутверждение лишь сопровождает информацию. Так или иначе, самоутверждение - нетленная психея разговора..."
Короче сказать можно. Точнее, наверное, нельзя...

У Кундеры есть такой эпизод: «в начале века жил один поэт. Был он очень стар, и секретарь выводил его на прогулку. «Маэстро, -  воскликнул тот однажды, - посмотрите вверх! Сегодня над городом пролетает первый аэроплан!» «Я могу себе это представить»,  -  сказал  маэстро  своему  секретарю и не поднял глаз от земли».

Когда-то давно я мечтал объездить весь мир. Я выбирал страны, самые притягательные и загадочные, в которых мне нужно побывать. Мне грезилась Япония, Индия, Тибет. Я жаждал бродить по узким переулкам Венеции. Постоять на площади перед собором святого Петра. Дотронуться кончиками пальцев до камней Колизея.

Но время шло. И далекие страны становились все дальше. И все ближе. Из них уходила загадочность. Они стали простыми и доступными и больше не были желанными. Я пережил все свои путешествия, мысленно прошел по мощеным улицам Нойбранденбурга, выпил пива в парижских кафе, сфотографировал лысых буддийских монахов и йогов. Перебрал камушки на берегах всех морей. И они остались там – в далеких загадочных странах юности.

А сейчас в других странах живут такие же люди, как и здесь. Они работают, женятся. Плачут, смеются. Рождаются, умирают. Может быть, у них другой язык и другие традиции. Но это уже не важно. Мне теперь достаточно вида из окна – неплохой вид. Достаточно сада, где цветет миндаль и сирень (а миндаль уже отцветает). Скоро я закончу свою работу и буду каждый день ловить рыбку в пруду – карасей и прочую блажь. Да дорожки в саду надо переложить хорошей плиткой. Буду играть с детьми в теннис. А весь мир… пусть живет как хочет.

Чтение дискуссий о полезности или бесполезности и даже аморальности таких произведений привело меня к следующим выводам.

На мой взгляд, нормальный человек не то что понимает, но изначально знает, что, к примеру, тот же Чехов – такой же человек, как и все прочие, то есть – с мозгами, сердцем, печенкой, селезенкой (хотя Чехов некоторое время и утверждал обратное), яйцами и всеми прочими атрибутами организма мужчины. Чехов, как и любой другой, ест, пьет, испражняется и имеет сексуальную жизнь. Более того, Чехов - врач, а врачи, как известно, люди – лишенные иллюзий по поводу человеческого естества, так что ждать от Чехова розово-сиреневого романтизма – более чем наивно.

При этом Чехов интересен совсем не тем, кого и сколько раз он мог отыметь – он интересен как оригинальный мыслитель, гениальный писатель, тонкий психолог. Именно этим ценны и его произведения.

Так что нового, волнующего и интригующего о Чехове можно почерпнуть из таких исследований? Поможет ли это как-то переосмыслить его творчество, откроются ли в нем новые грани? Вряд ли. Так что можно почерпнуть из таких изысканий? То, что писатели тоже какают? И для кого это новость?

Я не ханжа. Но к таким книгам отношусь, как к пачкотне, очередной попытке заработать имя или деньги на продаже души – своей или чужой. И чтобы не осквернять собственную душу, я такие книги стараюсь просто не читать. Да, Пушкин матерился и был не дурак потрахаться. Как, впрочем, и я. Только он – гений, а я – никто.  И то, что мы оба любим потрахаться, никак не изменит этой разницы.